Редакция приносит свои извинения автору и читателям за то, что в прошлом номере рассказ «Белый парус» был опубликован не полностью. В этом номере мы публикуем утерянную часть рассказа (начало).

Собрание проходило в бурной, неистовой атмосфере. Казалось, воздух вокруг каждого, полыхающего гневом человека, мог взорваться в любую секунду.
«Мы не хотим на новый срок старого председателя; он проворовался, да еще в долги нас завел... Давайте изберем нового, - честного и порядочного». Примерно такие требования предъявлял к собравшимся очередной выступающий кооперативного дома.

«Как на колхозном собрании: тот же галдеж и пересуды», - усмехался одиноко стоявший в углу, переполненной людьми комендантской комнаты, Кузьма Федорович. Он не был прописан в этом доме, но волей непредвиденный обстоятельств, связал жизнь с его обитателями.

Если говорить коротко, в свои пятьдесят с небольшим лет, он расстался с норовистой, ни в чем не уступающей ему женой. Не требуя по суду раздела нажитого имущества, скитался по разным углам. Родственники советовали заново жениться: «Будет крыша своя над головой, будет кому о тебе позаботиться». Но Кузьма Федорович начисто отвергал подобные предложения: «Ради квартиры сойтись с нелюбимой женщиной - это не по-людски, не по-божески, а чтоб жить «душа в душу», - такого счастья вряд ли найдешь».

Чтобы не отягощать своим пребыванием, квартировал у друзей малый срок. А потом и вовсе просился на ночлег у случайных знакомых.
Его благообразный вид с седеющей ухоженной бородой и коротко подстриженными усами, умные, с легким прищуром глаза, доверительная белозубая улыбка и тихий, успокаивающий голос служили надежным пропуском на временное проживание. «Вы мне постелите хотя бы у порога, зато лучше верной собаки буду вас охранять», - так пошучивал незадачливый холостяк в гостеприимной семье.

И там, где жил, пусть даже короткое время, Кузьма Федорович неизменно оставлял следы мастерства и находчивости. Семьи, зачастую, были не богатыми, и новый постоялец, казалось, из обреченной на свалку мебели, давал ей вторую жизнь.

Но пуще всего Кузьма Федорович любил книги. Своих денег на их покупку не было, так он находил общий язык с библиотекарями и подолгу засиживался в читальном зале. Особенно давали пищу для его неуемного воображения знания о космосе, о происхождении человечества, о новых, порой не поддающихся осмыслению, открытия ученых.

А года полтора назад, то ли из любопытства, то ли ведомый проникнувшей в его сознание теребящей, назойливой мыслью, он посетил небольшую и очень уютную церковь. Во время литургии Кузьма Федорович так размягчел от затронувших его душу слов игумена Иосифа и ангельского песнопения, что слезы невольно прошибли его, и все тело стало жарким и необычно легким... В истоме он закрыл глаза, и чудилось ему: два белокурых ангела в пронизанных лучами солнца золотистых одеждах поднимают его над куполом храма и все выше и выше... аж дух захватывает и хочется петь и смеяться от счастья...

А потом зачастил Кузьма Федорович на исповедь. В первый раз основательно к ней готовился. Настойчиво извлекал из непролазных лабиринтов памяти все деяния и помыслы, омрачившие его жизнь и признанные сейчас греховными; долго, с необычайным волнением читал молитвослов.
А утром, когда все еще спали, в приподнятом, доселе еще неиспытанным настроением, как перед Высшим Судом, отправился в церковь.
После исповеди внутренний мир Кузьмы Федоровича преумножился чем-то новым, возвышенным, самодостаточным. Будто малое солнышко поселилось в его груди, отчего глаза излучали живительный восторг и умиление. «И что это с ним? - удивлялись его знакомые. - Гол как сокол, а рядится под блаженного». «В церковь Кузьма ходит, грехи замаливает», - отвечали другие. «Ну и ну... как будто дел других нет... не жизнь себе устроил, а так себе, как «перекати-поле».

И действительно, пришло время - хоть на вокзале ночуй. Совесть подсказывала: «Ищи, Кузьма, что-нибудь понадежнее». На радость и случай подвернулся. На двери высотного здания, из трепыхающего на ветру объявления, он узнал, что в доме нужен вахтер. Позвонил председателю жилищного кооператива. Тот назначил встречу. Как-то вяло, с хмурым выражением лица он выслушал объяснение о мытарствах Кузьмы Федоровича и, прицениваясь, как бы не продешевить, процедил: «Ладно, беру тебя на работу, зарплата, правда небольшая, но зато место на чердаке я тебе дам. Руки есть, значит и халупу себе смастеришь, заодно с крысами повоюешь, их там на твой век хватит. В общем, завтра приступай».
Не стал Кузьма Федорович требовать обходительного обращения, только молча кивнул в знак согласия.

И начался для него новый, непроторенный ни умом, ни душою, отрезок жизни. Пригодились и трудолюбие, и смекалка, и мастеровые руки. Выброшенную состоятельными жильцами старую мебель он аккуратно разбирал, нес в свое новое жилище. С утра до позднего вечера, перекусывая на ходу, соорудил кровать, стол, шкафы, скамейки и прочую мебель, а по ночам в свою смену исполнял вахтерские обязанности. Спокойней становилось на душе, когда утром, после дежурства, собственноручно он отпирал ключом свою обитель. Зажигал свечу и, стоя у образов Христа Спасителя и Богородицы, благодарил Отца Небесного за предоставленный кров; рука невольно тянулась к сердцу, а тело сгибалось в низком поклоне.

А. Бакалов, г. Владивосток.